Сергей Алексеевич Чернышов – первый учитель истории Рождественской СОШ. Он родился в деревне Жевнево в  1918 году в многодетной крестьянской семье. Как ни странно, но на шестерых детей приходилось не так много, изба, в которой все проживали, была совсем крошечной: четыре с половиной метра в ширину, столько же в длину.  Спали на полу  на соломе или на печке, чтобы сэкономить керосин, лампу не зажигали. Несмотря на своё тяжёлое физическое состояние (из-за которых в своё время и в армию не взяли), Сергей Алексеевич твёрдо решил попасть на фронт. И попал…

ОТРЫВОК ИЗ ФРОНТОВЫХ ВОСПОМИНАНИЙ:

«В конце апреля 1942 года меня взяли в армию вместе с Василем Аникеевым. Нас отправили в Чувашию, а там разлучили. Его оставили в Чебоксарах в пулемётной роте, а меня послали в деревню Рындино, в первый запасной пехотный полк. Учили бегать пробежками, кидать гранату, разбирать и собирать затвор винтовки, деревянной винтовкой кололи чучело. Как будто не знали, что немцы воюют с автоматами в руках и стреляют с бедра.

В середине июня нас посадили в товарные вагоны и повезли на юго-запад через станции Саранск, Рузаевка, Ртищево и высадили под Воронежем, в открытом месте, на реке Воронеж. Там мы простояли несколько дней, а потом пошли в Черлянские лагеря Белгородской области. Из Черлянских лагерей нас поставили под Харьков. Помню, УТРО раннее, день хороший, безоблачный, а колхозницы нам навстречу с граблями идут ворошить сено и поют песню: «Там Василька сено косит», а мы уже не один час идем. Слух прошел, что гонят нас под Харьков, Идеи мы без оружия. В Рындине нас обули, одели во все новое: сапоги, портянки, шинель, фляжку, мешок - только дай оружие и боец. Идем и идем, а навстречу едут на черных машинах большие чины со шпалами в петлицах, а также навстречу идут строем маршевые роты, как сейчас помню, похожие на узбеков: гимнастерки все белые от солнца. Смотрю, В голову колонны скачет на лошади боец, ну я сразу подумал, что связной едет со срочным донесением. А мы еще пороха не нюхали, нас собрали кто был оставлен по какой—нибудь болезни. У меня была 31 статья, которая гласила, что не годен к военной службе. Я потом узнал, когда пришел с фронта без руки, что меня взяли вместо Ивана Андреевича Данилина, и я пошел без ропота, потому надо было защищать Родину.

Потом смотрю, нашу колонну повернули обратно, и началось отступление. За ночь делали по 60—70 километров. Пятьдесят минут идём десять минут привал. А когда перешли реку Оскол, то сзади уже снаряды стали рваться. Командир маршевой роты подгоняет нас. День сидели в лесу или в кусах, на малом огне варили кашу из пшеничных брикетов. Маленько отдохнём, и в  16-17 часов вставай и опять прошёл всю ночь, до 10 часов утра.  У меня ноги болели, я к рассвету не мог идти. Сворачивал с дороги в кусты, разувался, сапоги ставил носками в ту сторону, куда ушла рота, да и то, только тогда, когда сильно отставал. Это было потом, когда перешли за Дон. А до Дона торопили: «Скорее, скорее!». Тогда мы не знали, что Сталин приказал под Харьковом организовать наступление. Люди были, а техники-то не было. Г.К. Жуков позже писал, что он отговаривал Сталина от наступления, предлагал обороняться, но тот не послушался.

В мае 1942 года наши войска начали наступление под Харьковым, но немецкое командование знало об этом и подготовило контрнаступление, да такое, что все наши войска были окружены и взяты в плен. Только в 2001 году, выступая по телевизору, один военный сказал, что в 1942 под Харьковым немецкие войска окружили и взяли в плен около 600 тысяч наших солдат и офицеров. Это два фронта. Если учесть, что фронт – это трёхсоттысячная армия Путь на Сталинград и на Кавказ для немцев был открыт. Вот мы и бежали по 50-60 км в день. Если бы нас отправили под Харьков пораньше недели на две, то и я бы оказался в котле, а не писал бы мемуары. Нам выстоять против Германии позволили большие людские резервы, необъятные размеры нашей территории, огромные запасы природных ресурсов.

Я ‚тогда не знал, почему нас торопили, оказалось, чтобы скорее уйти  за Дон. Помню, под утро, уже стало рассветать, мы подошли к переправе на Дону. Немецкая авиация ночью бомбила город: горел маслозавод. В небе гудели самолеты. Там Дон неширокий, перешли по мосту на другой берег и опять скорее, скорее. Как сейчас помню, подходили к узловой станции Лиски, солнце только поднимается, по правую и левую сторону высокая сеяная трава с синими цветочками — люцерна, кругом роса, а в небе летит эскадрилья немецких бомбардировщиков, сейчас, думали, будут бомбить, а ложиться в мокрую траву не хочется. Команды ложиться нет, самолеты полетели дальше на восток. Ну, слава Богу, пронесло. Помню, ночью проходили Поворино, там горел хлеб в элеваторе. Лежала огромная, обуглившаяся, дымящаяся куча зерна, стояли несколько двухэтажных домов и каждый дом разбомблен. И так каждую ночь. Бывало, идёшь – идёшь по степи, скорее бы дойти до какого-нибудь села, да напиться. Спросишь, сколько до ближайшего селения? Пять с гаком, а гак – то ли два километра, то ли пять, и опять шагаешь. Дождь, гроза, а мы идём. В село войдёшь, а села большие, все к колодцу, а пить не дают, котелок опрокидывают,  боялись, что вода отравлена. Там по пути вода в колодцах попадалась солёная, а она жажду не утоляет. Так изо дня в день шли, наверное, дней двадцать. Прошли города Острогожск, Бутурлиновку, Борисоглебск, Новохоперск, Новоаннинский, Фролово. В Ольховке я попал в медсанбат. Натёр ногу, и меня отвезли в Камышин в госпиталь. Десять дней пробыл в госпитале, а потом посадили на пароход, и по Волге мы поплыли в Сталинград. Хорошо, что попали в пасмурную погоду, немецкая авиация не летала, а то бы угодили под бомбежку. На пути попадались обгоревшие остовы пароходов. Говорили, что немцы их бомбили, и они выбрасывались на мель. В Сталинграде нас отправили нас на формировочный пункт, находившийся где-то в южной части города в парке, около элеватора. Народу набралось много. Потом вдруг стали спешно распределять, кого куда. Всех распределили и увели, осталось нас 13 человек неприкаянных, которых своим ходом отправили в Капустин Яр за Волгу, на формировку. И мы пошли к 62—й переправе под командой сержанта. Чуть-чуть не дошли до переправы, ее тем временем бомбить стали, но на нас не упала ни одна бомба. А возле переправы все смешалось в кровавом месиве — люди, машины, лошади. До полуночи мы коротали время на берегу, ждали, кто нас перевезет на другой берег Волги. Потом старший договорился с паромщиками, и те нас переправили. Так мы оказались в поселке Красная Слобода. Дождались рассвета, посмотрели через реку на Сталинград, а он весь в огне и в дыму. Горели резервуары с нефтью, рвались склады со снарядами, полыхали заводы и дома. Мы пошли пешком в Капустин Яр. А до него было 120 километров. Из Капустина Яра в сентябре нас переправили в Сталинград, посадили на машины и повезли на его южную окраину и западнее города по речке Царица нас передали в 40—ю или в 42—ю отдельную стрелковую бригаду. Посадили в окопы, и мы держали оборону по глубокому оврагу—балке. Немцы, бывало, из миномета бьют-бьют, а мы молчим, сидим, ждем, когда они в атаку пойдут. Один раз оглушило. Ну, думаю, все. Со всеми своими попрощался. Прощай, мать и сестры! А потом сознание просветляется—просветляется, очнулся — живой. Как ночь, отступаем на новое место. Раз ночью послали за хлебом в Сталинград, и попали мы на немецких разведчиков. Я отбился от своих и попал в другую часть в самом городе. Держали оборону около зоопарка, вдоль железной дороги. И тоже, как ночь, так отступать. Раз ночью автоматчик ранил в локоть, и пошел я к Волге. Удачно переправился и попал в госпиталь. Почти весь сентябрь и половину октября был в Сталинграде, нагляделся, как немцы воевали. Они своих людей жалели, в атаку без огневой поддержки не лезли.

Из госпиталя снова попал в другую часть – в огненную роту. 19 ноября 1942 года нашу огненную роту хотели переправить на правый берег Волги, но по реке шла шуга, и мы на пять дней задержались на переправе. В тот же день 19 ноября под утро задрожали земля и небо, стоял сплошной гул – это наши войска начали наступление на Сталинградском фронте. Потом нас переправили на правый берег Волги. Мы ходили в наступление на немцев, которые засели в глубоких окопах со стороны Волги в районе Бекетовки. Ранцевый огнемёт чем-то напоминал самовар: за спиной большой баллон литров на десять, который заполнен горючей смесью под давлением. От баллона идёт шланг  с правой стороны и соединяются с ружьё выстреливает жидкость и одновременно эта жидкость загорается с помощью патрона, вставленного в ружьё. Окопы наши от немецких очень близко расположены, метров 80-100. Разведчики ворвутся в немецкие траншеи, потом нас туда посылают выкуривать оттуда немцев Раз послали отделение, а оно попало под снайпера. Он убил трёх бойцов, а одному баллон пробил с горючей смесью. Хорошо жидкость загорелась на спине. А другой боец, Барабаш, спрятался за автомобильным баллоном. Весь день лежал, немец не давал ему подняться. Один из погибших был калмык, крупного телосложения, лицо крупное и чисто калмыцкое, мне думается, фамилия его была Муслаев. А тот, у которого снайпер баллон пробил, носил фамилию Джураев, и он тоже был калмык среднего роста. Они держались всегда вместе, и как выдастся свободная минута, так гадают на камнях. Так и носили с собой камешки в карманах. Разложат, поиграют маленько и стараются угадать, когда откроется второй фронт, когда война  кончится, останутся ли они живы? У них по камням выходило, что второй фронт откроется скоро-скоро, война тоже скоро кончится, и они останутся живы. Уж больно ждали мы открытия второго фронта со стороны Америки и Англии: хотелось, чтобы скорее закончилась война. А в жизни всё выходило по-другому: пошёл и не вернулся из боя. Охнуть не успел. Пуля попала прямо в лоб. Смерть лёгкая. Вот и угадай. Им было лет по 40. И Коле Кольцеву тоже пуля попала в лоб. Ему было только 18, лицом был приятный, белобрысый. Больше 60 лет прошло. Всё быльём поросло, а я помню.

В конце ноября 1942 года наши войска замкнули кольцо окружения немецкой группировки в Сталинграде, но у гитлеровцев сил было много. Бывало, как начнут бить из минометов, только вжимаешься в землю. Десятого декабря наши войска начали штурм окружённой группировки, но они держались, надеясь прорваться из окружения. К ним транспортные самолёты прилетали и сбрасывали продовольствие и боеприпасы. Один раз на наших глазах такой транспортный самолёт залетел в Бекетовку, заблудился, и его сбили из пулемёта. Рухнул целиком, не загорелся и не взорвался. Часто груз немцы сбрасывали в расположение советских войск. Румыны часто сдавались в плен. В октябре тысячами сдавались. Один раз видел, как разведчики взяли в плен троих румын Они из окопов вышли и давай Богу молиться: идут, крестятся, а немцы как ударили из шестиствольного миномёта, так двоих сразу убило. Так кровавая пена изо рта пошла, а разведчики целы остались.

Немецкие войска не раз делали попытки вырваться из окружения. Но наши стояли насмерть. «Илы» летали на борющем прямо над головами. Помню, по 7 самолётов летят, отбомбятся, а на смену им другие 7 заходят. В душе подъём такой был. Наконец-то «отольются кошке мышкины слёзки». Полтора года немецкие войска безобразничали на нашей территории: убивали, расстреливали ни в чём не повинных людей, угоняли в рабство. Теперь пришёл черёд отвечать. Немцы так уверовали в своё превосходство, в свою безнаказанность, что не думали, что где-то на Волги потерпят сокрушительное поражение.10 января наши войска начали снова сжимать кольцо окружения, всё вокруг гудело и дрожало. 12 января 1943 года в бою меня тяжело ранило: оторвало правую руку. Когда я лежал в госпитале, пришло сообщение, что 2 февраля  1943 года немецкие войска под командованием фельдмаршала Паулюса капитулировали. Наш народ праздновал крупную победу.

Так закончилась для меня война. А всё-таки мне думается, был у меня ангел-хранитель. Мне в жизни не везло, и на войне всё думал: «Скорее бы из Сталинграда». Сколько раз казалось, ну, всё, и в последний момент всё менялось».

Первый учитель Рождественской СОШ